Я решился на это. У многих пользователей этого портала есть некая стартовая запись, которая либо говорит о каких-либо идеях и вкусах хозяина странички, либо описывает его самого, либо просто приветствует посетителей. Таковой записью захотелось обзавестись и мне, тем более что когда-то давно у меня уже была одна. Помню, после заведения подобной заметки у меня начали скапливаться там комментарии от посетителей, которые заходили в гости. Это было не только приятно, но и помогло найти новых приятных собеседников или просто поболтать со старыми, не менее приятными. Попробую теперь перейти к делу.

Автор журнала – Денис Игоревич Салтыковъ (так я люблю писать фамилию), бывает многословен, хотя пишет не так уж и часто. У моего журнала нет какого-то особого формата, я редко делюсь интересной информацией, почти никогда не использую перепост чего-нибудь. Порой я просто выражаю здесь свои мысли по какому-либо поводу, а то и просто безнаказанно болтаю в тексте, будто сам собой любуюсь. Главное, что можно сказать об этом журнале – он полностью личностно привязанный, не абстрактный. То есть, всё содержимое журнала я пропитываю собой, чаще всего рождаю сам. Ранее я даже использовал стиль особого типа записи – спонтанного. Просто начинал писать всё, что приходило в голову, а дальше отпускал мысль и фиксировал её в тексте. Последнее время подобное используется редко, но не исключаю, что оно вернётся.

Раз уж указал, что журнал вполне личностный, то опишу себя, насколько это возможно. Физически (ха-ха-ха, будто бы подчёркивая, что Вы имеете дело с виртуальной проекцией – забавный Дух Времени) я светел, худощав и зеленоглаз. Но в случае журнала это не так уж и важно, гораздо важнее другое. Я очень увлекающийся: легко могу заинтересоваться чем угодно и кинуться в это, как в омут. Со временем к чему-то охладеваю, а что-то пополняет ряды моих жизненных интересов. Например, в момент написания сего моими приоритетами является всё, что касается Красоты (сюда входит всё искусство, а также множество движений и идеологий, связанных с этим), а также культурология во всех своих проявлениях. Люблю философию, поэтому и иные её разделы, такие как, например, этика, мне тоже не чужды. Вообще у меня очень много мелких заморочек, касающихся чуть ли не всех мелочей жизни, но я стараюсь, чтоб это не было заметно сразу. Ещё часто стараюсь не навязываться, но далеко не всегда это получается. Обладатель чрезвычайно яркого прошлого (настоящее тоже не страдает, но тем не менее).

Краткий экскурс в историю. В пятом классе попал в компанию панков, позже находился под влиянием хиппи. Успел увлечься коммунизмом, после чего внезапно заинтересовался сатанизмом. Потом были страсти к национализму во всех его проявлениях, к язычеству… Так что многие субкультуры мне более-менее знакомы и понятны. Что касается всяческих кружков и прочих детских шалостей, то был в школьном театральном кружке, учился играть на гитаре, занимался плаванием и контактной импровизацией – это танцы такие. Любитель различных курсов и лекций: от программирования (впрочем, последнее время этим я пресытился) до философской антропологии. Животных вполне люблю, хотя особая страсть – именно к котам.

Как видите, даже пишу о себе я сумбурно. Надеюсь, упомянул достаточно. Если вдруг подумаете, что читать меня интересно – добро пожаловать! Записи ведутся как в открытом доступе, так и в закрытом. А это пусть будет моя гостевая книга. Если что, evildionis - это тоже я, но тот журнал - совершенно другой по стилю.

За последние несколько дней в ленте увидел упоминания друзей о суициде в различных срезах, с различных позиций. Эти мимолётные заметки отозвались некой рефлексией и во мне, призвав заново обратить внимание на столь неоднозначное явление. Когда-то в этом журнале уже появлялись заметки о самоубийстве, но в настоящий момент у меня не возникает даже желания их перечитывать, потому что новую медитацию на эту тему хочется написать как бы «с чистого листа», будто в первый раз. Подобная «наивная» в некотором смысле запись и призвана разрушить молчание сего журнала.

Очень интересным наблюдением не только о суициде, но и о смерти как таковой является тот тезис, что для нас личностно подобные явления не существуют. Рефлексировать человек может лишь над смертью Другого, но собственная смерть представляется ему такой же абстракцией, как и любой философский термин, не имеющий прямого материального воплощения. Таким образом, говоря о смерти или, снова сужая дискурс, о суициде, мы имеем в виду себя, переживающих потерю Другого. Так, стоит отметить, что в некотором смысле суицид либо не существует вовсе, либо его существование характеризуется не теми категориями, которыми мы привыкли оперировать в связи с этим явлением. Потеря Другого переживается эгоистически, страдания потерявших относятся к собственному эго, а не к несчастью потерявшегося. Ушедший перерождается в понятии большинства (если не всех) восточных философий, отправляется в иное Бытие в понятии христианской религии… В светском же разрезе угасшее сознание означает полную личностную аннигиляцию, индивид прекращает своё существование, рефлексия угасает в момент смерти, а то и раньше. Если в этом смысле человек и перерождается, то личностного бессмертия помыслить в светском смысле мы всё же не можем – в этом нет никакой органичности. Итак, ушедший человек не может более ни страдать, ни быть счастливым (в некоторых смыслах и живой человек не может быть счастливым, это интересная тема, хотя и касаться её пока что не стану), но в отношении явления смерти важен именно первый аспект. Страдают оставшиеся в живых, но умерший уже не испытывает боли, так что любая маска сочувствия ушедшему оказывается неким лицемерием.

Теперь наконец-то предлагаю перейти от восприятия Другого к самосозерцанию. Философски вопрошающий человек обращён к вечности, к самому Бытию, так что в определённый момент Другой обязан исчезать из нашего рассмотрения. Вечная вовлечённость в Другого крепче связывает нас с социумом, но порой именно прислушивание к самому себе необходимо живущему. Тогда понятие суицида утрачивает оттенок эгоизма, лишение Другого своего общества кажется малозначащим. Христос, например, предлагал предоставить мёртвым самим хоронить своих мертвецов, обращая человека к собственной самости, слегка отвлекая его от социального контекста существования. Теперь смерть представляется как прекращение жизни, рефлексии. В таком случае суицид – это добровольное прерывание жизни. Вопрошать, что есть жизнь, очень нелегко, это может увести в слишком далёкие дебри, где однозначность представляется невозможной. Но если взглянуть на этот вопрос с позиций светского мировоззрения, сдобренного экзистенциализмом, то выйдет, что жизнь – это принципиально бессмысленное явление. Проблема обретения смысла – одна из самых сложных человеческих трагедий, она неразрешима. Катарсис экзистенциалистской мысли в том, что мы можем взглянуть в лицо бездне бессмысленности жизни и, тем самым, в некотором роде возвыситься над ситуацией. При этом осознание трагичности собственного Бытия как бы должно заставлять геройствовать, вопреки страданиям. Силы же геройствовать есть далеко не у каждого, но даже здесь можно обратить внимание на то, что порой добровольный уход из жизни также может являться актом героизма.

Представляется ли «слабаком» Жиль Делёз, выбросившийся из окна? Представляется ли слабым Жак Ваше, который во имя доказательства серьёзности сюрреалистической проблематики покончил с собой на глазах у обывателей? «Слабак» ли Ги Дебор, который, порывая с обществом спектакля, стреляет в собственное сердце? Кто-то может сказать и так, но всё же стоит попробовать взглянуть на эти акты как на волевые провозглашения войны экзистенциальному Ничто. Суицид в таком случае при всей своей осознанности обретает собственную эстетику. Он представляется не столько даже желанием смерти, сколько актом прерывания бессмысленного страдания жизни, а в жертву приносятся жизненные радости. Здесь, возносясь на невиданные высоты, рефлексия уничтожает саму себя в бытийном головокружении.

Значит ли это, что суицид оправдан во всех случаях? Далеко не так, ибо я рассматривал лишь случаи максимально возможной осознанности шага, а таковая бывает лишь у крайне немногочисленных представителей человечества. Чтоб прыжок из окна был Красивым, необходимо взобраться столь высоко, что сам полёт окрасится эстетикой, граничащей с эстетикой героизма.

Александр Джемелинский. Last look, 1996, 41x57

Интересно противопоставление эстетизма и сентиментализма. Обычно предполагается, что сентиментальный человек не способен быть эстетом хотя бы потому, что его восторги и расстройства могут помешать восприятию Красоты как таковой. На деле выходит, что эстет может восхищаться Красотой чего-либо такого, что у сентименталиста никакой приязни вызвать не может. Например, распущенной сексуальной оргией, которая сентиментальному может показаться слишком грубой и животной, тогда как эстет отнесётся к ней совершенно иначе. Или же созерцанием какой-нибудь истинно жестокой сцены, в которой эстет сможет увидеть своё неповторимое величие, в то время как сентиментальный человек с отвращением и испугом отвернётся. Таким образом, эстет предстаёт неким жестоким циником. По той же логике он противопоставляется романтику (например, яркий диалог на эту тему есть у Оскара Уайльда в «Веере леди Уиндермир»), но здесь уже всё далеко не так просто.

По-правде не то, что некоторые, но очень даже многие эстеты – это одновременно романтики и циники. Примириться с подобным противоречием не так уж и просто, но это действительно так. В восхищении Красотой присутствует обострённость чувств, что однажды подчеркнула Цветаева: «Эстеты — те, у кого нет души, а только пять (часто меньше) острых чувств». Что интересно, здесь Цветаева обостряет противоречие эстетов и сентименталистов, заявляя об отсутствии души у первых. Но не порыв ли души, хотелось бы спросить в таком случае, обостряет те самые чувства? Не сама ли утончённость души влечёт за собой утончённость чувств, толкающих эстета на вечное стремление к Красоте? С этой точки зрения интересен и следующий вопрос: эстетическое чувство – это отдельное чувство или же утончённая комбинация упомянутых пяти чувств? Разумеется, на такого рода вопрос ответить не слишком просто, но попробовать всё же стоит. Свести эстетическое чувство к обострённому ощущению было бы слишком грубо. В таком случае, если быть последовательным, придётся признать, что многие животные, превосходя нас по обострённости чувств, являются б́ольшими эстетами, чем люди. Разумеется, эстетизм – исключительно человеческое явление. Только люди могут наслаждаться бесполезной Красотой, возводя эту абстракцию на невиданный пьедестал! Таким образом, эстетизм восходит к главному отличию человека от животных – к рефлексии. Объектом рефлексии выступают те самые обострённые чувства, а итогом рефлексии – эстетическое наслаждение. Но в определённом смысле источником человеческой рефлексии и является душа. Значит, именно душа является конечным «получателем» отрефлексированных наслаждений, основой которых действительно являются пять обострённых чувств. Стало быть, эстетическое чувство – не только отдельное, не сводимое к пяти изначальным чувствам, но и чувство более высокого уровня. Оно не столько вступает в конфликт с сентиментализмом, с романтикой, сколько вбирает их в себя, поглощает, перерабатывает. Эстетизм – это другой уровень, это сверхромантизм, это сверхсентиментализм! Хотя бы потому, что сентиментальные ощущения способны восхитить и потрясти эстета, а вот эстетическое чувство далеко не всегда доступно слишком сентиментальному человеку.

Sasha Grey. Photo courtesy of Ian Preston Cinnamon.

P.S. Внешне Саша Грей мне не особо нравится, но как личность (особенно как эстетка) она мне определённо интересна. Мне нравится данная конкретная фотография, а также отношение Саши ко многим вопросам, которые я затрагиваю в этой и других записях.

Современные условия, противоречия и недостатки которых так грамотно вскрыл постмодернизм, располагают человека к тому, чтоб не мыслить иерархически вообще. То есть, ничто не может быть лучше, ничто не может быть выше и т. п. Идеологии и доктрины так или иначе все правы, но по-своему, каждый народ хорош в чём-то своём, профессии все важны, в искусстве ни один стиль не может считаться лучше другого, и даже интерпретация произведения ставит интерпретатора на ту же ступень, что и автора. Но при всём желании использовать такой образ мышления, очень тяжело до конца отказаться от какой бы то ни было иерархии вообще. Дело в том, что для развития мысли должна быть какая-то устоявшаяся модель, которая даст старт этому развитию. Нужна река, которая задаст направление мышления. Возможно, мыслить без вообще каких-либо моделей и ограничений – это и значит, мыслить свободно, но подобное отношение выработать далеко не просто.

Одной из схем, которые принимаются мной как истинные, является схема сущности человека как такового, а если быть точнее, то его составляющих в метафизическом смысле. Думаю, стоит вкратце упомянуть о ней, так как это даст простор для других записей в этом журнале. Обычно человек представляется двойственным существом. То есть, он как бы одновременно физиологичен и культурен. Получается, это с одной стороны животное, а с другой – существо, способное к рефлексии. Мне лично ещё больше нравится тройственная схема: моя физиология, моя душа и моя самость – то, что находится между физиологией и душой и управляет ими. Но так как здесь замешана иерархия – третий элемент главенствует над первыми двумя, – то и использовать я буду всё же лишь первые два элемента. Использовать подобное буду для характеристик каких-то удовольствий или действий. Проблема в том, что нужно хорошо развивать оба начала, в противном случае начинается отчуждение. Если отчуждается интеллигент, которому не хватает физиологического аспекта, то он бросается во все тяжкие полного разврата и самоуничижения, чтоб как бы очутиться на уровне животного. В случае же отчуждения какого-нибудь рабочего, которому не хватает некой «одухотворённости», он легко может начать пить, чтоб алкоголь давал ему те состояния, которые невозможно получить в его обыденности. Отчуждение всегда попахивает трагедией, так что нужно стараться не забывать ни об одной из человеческих сторон для того, чтоб этой трагедии избежать.

Уильям Холман Хант. Проснувшаяся стыдливость. 1853 г., галерея Тейт, Лондон.

Я искренне считаю, что Красота по-прежнему остаётся недооценённым и недопонятым феноменом в рядах нашей доблестной «всезнающей» интеллигенции. Её образ опошлён популярными телепередачами, дешёвыми видеоклипами и серыми кинофильмами. Из-за этого некоторые даже ощущают некоторую интеллигентскую стыдливость, если замечают за собой слабость к Красивому. Это высокомерие по отношению к чему-то, находящемуся за гранями «умного» и «духовного» (в определённом контексте этого слова) можно рассматривать с разных ракурсов, но сейчас хочется обратить внимание на очень маленькую частность, высветить лишь крошечный нюанс этой, несомненно, объёмной темы. А именно: может ли Красота быть скопирована, воспроизведена.

Итак, копирование Красоты – это значит, что на выходе возможно идентичное произведение, которое столь же Красиво, как и оригинал, полностью повторяет его и имеет такую же ценность. На самом деле, если так определиться с понятием копирования, то, на мой взгляд, ответ на заданный вопрос приходит сам собой. Скопировать Красоту невозможно. Наиболее очевидным будет пример с телесной Красотой, которая дана Природой – ни для кого не секрет, что каждый индивид уникален и неповторим. Даже однояйцовые близнецы в силу неизбежной уникальности психологии каждого из них будут обладать разной мимикой, что при очень внимательном рассмотрении также даст возможность различать их по сугубо физическим признакам. Несколько интереснее пример с искусством. Любое искусство – это какого-то особого вида творчество. Полностью свободным от копирования, наиболее абстрактным видом искусства является музыка – она наименее всего укоренена в быту и в природе. Но искусством занимаются не только композиторы, но и сами исполнители – музыканты. При этом, даже исполняя одну и ту же композицию в абсолютно идентичных условиях, каждый музыкант неизбежно вносит свою собственную индивидуальность, создавая каждый раз своё собственное искусство, пусть и воспроизводящее композиторский замысел. Исполнение будет различаться так или иначе, так что в музыке мы тоже не имеем права говорить о копировании Красоты, творческий акт рождает её заново, притом не конгруэнтную источнику. То же самое и с чуть менее абстрактными видами искусства. В изобразительном искусстве Красота оригинала всегда будет отличена от его копии. Почерк мастера-первосозидателя уникален. В пластических искусствах исполнитель, например, роли в театре или танца сам индивидуален настолько, что и Красота, создаваемая им в ходе действия тоже, несомненно, уникальна. И даже фотография (по поводу которой существуют споры о том, искусство ли это, на что мой ответ однозначен – да, это искусство!) не копирует действительность, но создаёт самоценную картинку, образ, траекторию движения взгляда по кадру, что и делает её самостоятельной и даже «необъектной» в идеале.

Таким образом, в каком бы контексте мы не говорили о Красоте (разве что если не начинать толковать этот термин совсем экзотически), всегда сталкиваемся с уникальностью каждого её проявления. Так что данный феномен полностью свободен от пошлости копирования. Красота уникальна, она гораздо более сложна, чем кажется: именно в этой загадочности и прячется где-то глубоко божественная суть сего явления.

Данте Габриэль Россетти. Beata Beatrix, 1864-1870. Портрет Элизабет Сиддал.

Сейчас я хотел бы поговорить о достаточно интимном вопросе. Говорить о нём счёл возможным в силу его абстрактной теоретичности – несмотря на явную интимность, с практической точки зрения никакого грязного белья показано не будет. А это уже делает возможность изложить собственный взгляд как отвлечённую концепцию. Итак, речь пойдёт о феномене, называемом мной «Мистическая Возлюбленная».

Социализация – одна из базовых потребностей человека, он постоянно развивается именно в контактах с обществом (кстати, читал в антропологическом сообществе, что современное мнение – не труд сделал из обезьяны человека, а именно та самая социализация или же культура, если переходить к более гуманитарной терминологии). Мало того, именно потребность в социализации путём ассоциирования себя с каким-нибудь целым или вовлечённости в общее дело порой считается одной из основных характеристик ментальности русского человека. Я же решил подумать на эту тему, как водится, отталкиваясь от своих повседневных наблюдений и личного опыта. Вообще это нормальная для меня практика – находить мотивацию к написанию чего-то в ЖЖ именно в субъективных житейских частностях, перерабатывая эмоции, впечатления, переживания в квазифилософские обобщения. Это как у Вертинского: «Мне нужна лишь тема, // Чтобы в сердце вспыхнувшем зазвучал напев».

Судьба – страшная штука, но я не буду сейчас рассуждать на эту тему. Сейчас я хотел бы просто дать контакты хороших людей, занимающихся благотворительностью. Ребята собирают средства для детей, больных раком крови.

Группа на Facebook.
Блог.
Электронная почта: vmeste-za-jizhn@yandex.ru

Телефоны:
079500471 - Мария. Временно в отъезде, будет на связи с воскресенья (12 декабря).
069091198 - Наталья
079733022 - Николай. Для жителей Ботаники.

Также 11 декабря в клубе Nim-Yoga (ул. Вл. Пыркалаб, 30) в 15:30 состоится благотворительный джем - контактная импровизация, собранные средства также пойдут в помощь детям.

Благодарю за внимание.

Все современные тенденции сохранения, приумножения или порой даже (по мнению некоторых) рождения уникальной национальной идентичности, национального самосознания народов – это, несомненно, постмодерновая черта. Это приумножение плюрализма, дань культуре и духу времени. Во всех усилиях культивирования в себе старинно или глубинно национального мне видится некая натужность, неестественность. Сейчас быть русским или, скажем, украинцем, молдаванином, румыном, русином – это усилие, это постоянное внутреннее напряжение. Ощущать напряжение в том, чтоб быть самим собой – неестественно. Можно сравнить такое явление с ситуацией здоровья, когда здоровый образ жизни говорит о нездоровье его носителя. Ведь в ситуации здоровья, человек не думает о собственном здоровье. Мысли об этом являются признаком того, что не всё в порядке, на самом деле. Так и с национальной идентичностью. Быть кем-то через силу, кричать об этом на всех углах и печатать немало книг о том, как на протяжении веков твой народ хранит свою самость. Мне такая картина представляется печальным отображением ментального кризиса. Национальная самость здорова лишь тогда, когда максимально естественна, живёт на уровне подсознания и не заявляет о себе во всеуслышание. Тогда она прочувствованна, а не искусственно выращена.
Что нас ждёт дальше? Вероятно, постпостмодерн, когда плюрализм уступит тенденции к объединению и рождению целого. Хочу отметить, что современные имперскость, традиционализм или панславизм (если говорить о народах русской культуры) тоже не являются вестниками ухода от постмодерна. Скорее, это то же самое искусственное стремление к идентичности, разве что путём ассоциирования себя с более крупной этнической группой. Когда такое стремление станет естественным и органичным, только тогда можно будет говорить о неком движении вперёд, о новом культурном витке. Сейчас же всё – лишь противоестественные потуги, попытки бунта против современности, искусственность во всём. Даже при самых благих намерениях. Естественно лишь неявленное, быть же кем-то во всеуслышание и с усилием и надрывом – это нездорово, что само по себе печально.


Ричард Гамильтон. Так что же делает наши дома сегодня столь разнообразными, столь привлекательными? 1956 г. Коллаж. 26 x 25 см.

Все гуманитарные науки (кстати, слово «наука» в данном случае далеко не всегда применимо, хотя и формально используется), если «нырнуть» в них достаточно глубоко, «встречаются» в некой общей точке, точнее, даже области. Поэтому «мощный» гуманитарий – это именно энциклопедист, который знает почти что всё почти что обо всём. Скажем, подлинно глубокий филологический анализ невозможен без исторических знаний, а сам анализ выводит на семиологию, которая в свою очередь почти всегда ведёт к религиоведению вкупе с компаративной лингвистикой, а аппарат предоставляется различными областями философии, тогда как выводы можно вписывать во все области антропологии. В общем случае цель всего гуманитарного знания – это всё же философия, предельная точка – это мудрость, но процесс здесь важнее, ибо он приносит удовольствие, ту самую «любовь к мудрости». Грубо говоря и обобщая, гуманитарный интеллигент стремится знать всё и обо всём, что легко подтверждается эмпирически.
Одна из распространённых ныне гуманитарных идей – это полагание культуры основой всего человеческого. То есть само понятие «культура» здесь трактуется как действие человека, связанное с его рефлексией, и его результат. Это человекообразующий фактор, ибо он неразрывно связан с рефлексией, с замечанием в себе человеческого, с взаимодействием с миром в качестве субъекта. Изучение культуры можно осуществлять столь же бесконечным количеством способов и методов, сколь и изучение самого человека, её даже не источника (как уже было сказано выше, культура – это и действие, и результат, ergo культура создаёт человека, создающего культуру), но alter ego. Кант, например, вдохновлял всех романтиков и эстетов XIX в. своей мыслью, что высшее проявление культуры – её эстетическое проявление. Но, так или иначе, суть в том, что этот феномен следует изучать в первую очередь тем, кому хочется во всём «дойти до самой сути». Основных пути – два: теоретическое осмысление с помощью философской методологии культуры как человекообразующего феномена или же изучение культуры как следствия человеческой деятельности, после чего через частные случаи индуктивное обобщение знаний и составление более общих выводов. По-хорошему, было бы неплохо комбинировать оба варианта, так что скажу ещё пару слов о втором случае как о необходимой части процесса постижения «правды бытия».
Интерес философа (здесь я употребляю этот термин не в общепринятом смысле, но как буквально «любителя мудрости») к проявлениям культуры имманентен ему. И здесь мне очень хочется оговорить случай крайнего культурного снобизма. Я имею в виду нежелание интересоваться массовой культурой современности в её «неинтересных» проявлениях. Скажем, если такой культуролог (и вновь, я здесь использую термин в обобщающем смысле – человек, изучающий или интересующийся культурой) берётся за современность, то в сфере кинематографа он будет, прежде всего, обращать внимание на авторское кино, а в сфере музыки – на какую-нибудь неоклассику. Не всегда современный гуманитарий именно таков, но данный подход встречается далеко не редко. А ведь очевидно, что в массовой культуре гораздо больше ключей к пониманию сущего, чем в том, что считается достоянием интеллектуалов. Уделять внимание надо и проявлениям «прогрессивной» интеллектуальной культуры, и тому, что интеллигенцией принято считать «попсой». При этом последний случай никак не менее интересен, чем второй.
Вспомним философию мифа. Архетипы в мифологическом сознании гораздо легче заметить в массовом проявлении. А постигнуть мифы нашего времени – это очень благородная и полезная цель. Итак, я говорю о том, что современный культуролог должен быть не только культурофилом, но и культурофагом, бросаясь на всё, что видит вокруг себя. Эта задача требует гораздо больших усилий, да и в конечном варианте неразрешима хотя бы из-за чисто физической нехватки времени на бесконечные проявления масскульта вокруг. Итак, будущий энциклопедист – это современный культурофаг. А иногда и культурофоб (где последняя часть слова означает не страх, но нелюбовь, а то и ненависть в крайнем варианте), но это уже отдельный случай, который я сейчас рассматривать не стану.

В классических эстетах конца XIX в. можно обнаружить одно любопытное противоречие. Оно не лежит на поверхности, но существует изначально. Эти любящие искусство англичане сами творили настоящие произведения, чем как бы давали Красоте новую жизнь.
Здесь я хотел бы заметить, что эстетизм как таковой – позиция созерцателя, подразумевающая не в последнюю очередь значительную степень невовлечённости (что так роднит эстетизм с дендизмом). Быть созерцателем – своего рода подвиг личностного аскетизма. Несомненно, это эгоистическая позиция, а потому с точки зрения общества творцы всегда лучше, ибо в любом случае полезнее. В то же время инстинкт творца – это важная часть человека, хотя не все могут обнаружить это в себе. Но так как я рассматриваю интеллигентские и аристократические круги, то банальность общего случая пускай останется незатронутой. Итак, быть творческим, порождать что-то самостоятельно – это врождённая потребность человека, который является объектом моего интереса в данном рассуждении. Быть эстетом – значит быть сторонним наблюдателем, беспристрастным и невовлечённым в своём отречении от окружающего. Это «коллекционер» в терминологии Фаулза. Он не должен быть сам прародителем искусства, но лишь быть его «пожирателем». Таким образом, эстет добровольно отказывается от творческих порывов, совершая волевой акт во имя самого себя, что является подвигом эгоизма. Создавая собственное, человек уже не может остаться беспристрастным в оценке, а следовательно, уходит с созерцательных позиций.
И потому вдвойне интересно, что классические эстеты – сами художники и писатели. Значит, творческие люди способны порождать в себе созерцательность не благодаря, но вопреки своим талантам. Данный парадокс лишь ещё раз подчёркивает уникальность и мощь подобных личностей.

Одним из постулируемых принципов эстетизма было положение о совершенном художественном произведении. Оскар Уайльд в одном из своих писем писал о замечательной сказке «Соловей и роза», что в первую очередь он рисует идеальную форму творения, а если это получается, то каждый человек, воспринимающий Искусство, видит в произведении отражение самого себя. Так читатель отражается в книге своим пониманием, так критики и читали «Портрет Дориана Грея» каждый по-своему. Одним виделось безнравственное произведение, другим виделась нарочитая мораль истории, кому-то это казалось описанием внутреннего мира эстета, а кому-то и скрытый гомоэротический манифест (сам я изначально был против этой идеи, но прочитав «Телени, или Оборотная сторона медали» - эдакий «Портрет Дориана Грея» без купюр, не смог не отметить проекции аналогий «Телени» и «Дориана»).
Так вот. Принцип того, что каждый видит в Искусстве собственное отражение, лично я видел воочию не один раз в жизни. Так, люди, которых сильно интересует политика, часто переносят конфликты произведения в социальную сферу, видя везде критику общества и государственного строя. Любители библейских интерпретаций везде будут видеть ссылки на сатанизм или христианские аллюзии, а расплодившиеся тут и там маньяки-восточники постоянно оценивают всё в неком дзэновском ключе. Так же постоянные «исследователи себя» почти везде заостряют внимание на внутренних конфликтах главных героев.
Синтез этого всего, приводящий к научной культурологической систематизации встречаем у Леонида Мосионжника в горячо любимой мной работе «Человек перед лицом культуры». Здесь выделяется три основных интерпретации текста. Позволю себе перепечатать эту маленькую цитату (сохраняю авторский курсив).

1) Поиск объективной реальности, отразившейся в тексте. Такой подход можно назвать естественнонаучным. Так, учёного в «Слове о полку Игореве» будет интересовать прежде всего информация о действительных событиях 1186 год на юго-востоке Руси, а в трудах Ньютона – тела, которые он описывал, и законы, которым подчиняются эти тела. Интерпретируя текст таким способом, мы узнаём нечто новое о вещах и явлениях.
2) Изучение авторского видения реальности, представлений автора и той культуры, в которой он жил. Это – гуманитарный подход. В «Слове» при этом видна прежде всего личность его безымянного создателя и аудитория, к которой он обращался, понятия русских людей того времени о том, каков должен быть князь и какой должна быть Русь (а не то, быть может, какими они были на самом деле); в трудах Ньютона – классический метод понимания физики, с его объективизмом и неприятием бесплодного метафизического мудрствования. Такой способ позволяет глубже понять автора и его эпоху.
3) Анализ собственных мыслей, вызванных текстом. Это – субъективный подход, которым часто пользуются философы, поэты, беллетристы, публицисты. Здесь исходный текст – нередко лишь повод, от которого отталкиваются для разгона, чтоб дальше говорить уже о своём. Таким путём мы познаём прежде всего самих себя. А это, что ни говорите, тоже важно.

Итак, видений много (расширяем здесь понятие текста, распространяя его на всё Искусство), только в данной классификации приводится три основных группы, а ведь в каждой из них ещё можно выделять бессчетное множество подгрупп. И таким образом, лицо, воспринимающее Искусство как бы «вглядывается в бездну», откуда получает закономерный ответ в виде частичного воплощения собственного видения – волшебная особенность совершенства могучей формы (вообще имея дело с Красотой, мы всегда в некотором смысле «вглядываемся в бездну», но об этом не сейчас).
Итак, постулируя принципа эстетизма в Искусстве, мы можем заменить последнее ещё более универсальным термином – Красота. Ведь бесполезное Искусство (ещё один реверанс эстетам) – это всегда именно форма, обретающая многообразие содержаний уже не в первую очередь, а лишь в силу собственной идеальности. Значит, речь идёт о Красоте как явлении, феномене, выражением которого является прежде всего Искусство, но мы-то знаем, что не только оно.
А теперь мысль, из-за которой я и затеял всю эту прелюдию (по старой традиции занимающую практически весь текст). Не можем ли мы, говоря о Красоте в общем и об уровне её восприятия как об изначально субъективном (не в терминологии приведённой культурологической классификации, но в смысле, что способ познания не зависит от объекта восприятия), говорить и о самом бытовом, наглядном проявлении Красоты? Которое доступно всем (оттого я бы мог через запятую после эпитета «наглядное» в предыдущем предложении поставить слово «пошлое», но не захотел употреблять это слово рядом с термином «Красота»), которое может лицезреть и даже оценивать любой человек, не обязательно искушённый. При этом ещё и с пафосной претензией на объективность и чуть ли не единственность собственного мнения: если не верите, заговорите с любой юной особой женского пола, например, о женской же красоте – узнаете много нового не только о Красоте, но и о себе, если осмелитесь возражать. Разумеется, я имею в виду человеческую красоту, «одёжку», по которой встречают (и правильно, замечу, делают, но вновь – об этом не сейчас). Ведь это тоже частный случай проявления Красоты! Итак, раз уж человек видит в таких проявлениях, грубо говоря, то, что хочет видеть, возможно, и в красивых людях мы встречаем лишь то, чем их вообразили изначально? Возможно, теперь слово красивого человека будет обретать для нас гораздо больше смысла, ибо мы имеем дело с ницшеанской бездной или со своими недремлющими архетипами, с собственным мифологическим сознанием. Итак, красивые дамы сразу превращаются в полных дур, в избалованных высокомерных чудовищ или в прелестных милых умниц одновременно. При этом мы сами порождаем внутреннее содержание этого человека, его характер и манеру общения. В лучших традициях солипсизма, не так ли? Думаю, такую мысль стоит иметь в виду каждому в том числе и в качестве объекта, понимая, что если некто восхитится его формой, то несомненно содержание будет порождать в большей степени восхищающийся, нежели объект восхищения. Отсюда идут идеальные люди, о которых постоянно говорят с умным видом, что их не бывает. Бывают, друзья мои, ещё как бывают, мы сами их творим.

Небольшая цитата в дополнение к теме мифического фатализма как акта, требующего усилия воли, но не современно опущенных рук:
Главное – генезис человеческого - способность, воля принять решение. «Принять» - не только сделать выбор, но и принять неизбежность преломления конкретного выбора во всех практиках и доменах существования.
Для подобного решения необходима сила духа, сила ума. Также - честь, благородство, справедливость, ещё более – любовь, либо великое её отсутствие.
Здесь Галленин в сжатой форме очень точно выразил суть того волевого мифа, о котором я говорил - принять неизбежность конкретного выбора во всех практиках и доменах существования.
Кстати, в статье эта тема далеко не главная, а вообще суть статьи в другом, в не менее интересной теме тупика рационального, но об этом - не сейчас.

Фатализм – очень распространённое ныне явление. Не проходит и дня, чтоб какая-нибудь духовно богатая личность не заявила с глубоким вздохом и томно опущенными глазками, что она верит в судьбу, что всё случившееся было предначертано свыше, что всё, что ни делается – всё к лучшему. Прежде всего люди думают в подобном ключе из-за сложившихся культурных и экономических обстоятельств (к великому сожалению, одни обусловливают другие). Конечно, если проблемой является покупка себе обычного осеннего пальто, или, в ещё худшем случае, обеспечение пищи на завтрашний день, а перспектив выхода поблизости не видно, то так и хочется всплеснуть руками, грустно прикрыть веки и прошептать самому себе что-нибудь пафосное о смирении и предначертанности всего сущего. Это нормальное явление в период хиатуса (по синергетике) или же декаданса, если желаете.
Вообще-то предначертанность событий присутствует в той самой модной восточной философии, только, как всегда, немного по-своему истолкована большинством. Даже у депрессивных азиатов это не настолько однозначно. Отношение к произошедшим событиям лежат полностью в сфере человеческой воли, таким образом, дальнейшую судьбу нашу (в том числе и в следующих воплощениях) формирует эволюция взглядов. Кстати, понятие "карма" само по себе должно быть близко европейцам, только они об этом в большинстве не догадываются. А близко потому, что в восточной мысли карма - не непременная линия развития без возможности свернуть с неё, но лишь результат деятельности. Так что нормальным прочтением всей кармической идеи было бы примерно такое: человек своими действиями сам вершит судьбу. Конечно, действия необязательно должны быть физическими, это может быть всё то же отношение. Так что даже далёкие и таинственно-непонятные азиаты твердят нам: что посеешь, то и пожнёшь. Очень много о результате деятельности человека, о его карме сказано в небезызвестной Бхагавад-гите.
Современный фатализм - это даже не просто отсутствие чётко зримого пути, это эволюция мифа на дурной почве. Он обретает не декадентское внешнее обаяние, как романтическая (на первый взгляд) идея вечного возвращения (кстати, весьма разумная, но очень страшная, представляющая мир уродливым скучным ничто, как у экзистенциалистов), но уже мистическую трансцендентную привлекательность мифа как чего-то метафизического, как игра в гляделки с нашим Оно. Моя сугубо личная мысль - миф не может быть уродлив. Эта волшебная остановка времени, заигрывание с чем-то чужим в моём теле (по Жижеку, к примеру, человек всегда чужой по отношению к своему телу, смотри первую часть его "Киногида извращенца"), очарование опасности, но в то же время потусторонней непосредственности. Но проявление мифа в человеческой толпе безумно интересно, а производит эффект уродства. И это нормально, ведь Оно властвует над каждым в той или иной степени, но именно в периоды упадка культуры миф наиболее близок к уродству, хотя лично я никогда не признаю, что он дошёл до той черты. Ведь даже в той самой опустившей глаза особе с безапелляционными заявлениями о фатуме есть доля обаяния, но в ней одновременно столько безысходности, что волей-неволей по телу проходит небольшая дрожь отчуждения.
Итак, представим себе, что всё то, что я здесь попробовал описать, осознано. Для чего? Ни в коем случае не для борьбы с мифом, любой из вас всё равно проиграет, нельзя объять необъятное. Куда интереснее намеренно дать своей скрытой в глубоком подвале нашего ментального здания самости вырваться из тела, как чудовище в фильме "Чужой", и кинуться с головой в миф, одновременно наслаждаясь и эстетикой происходящего, и метафизическим очарованием мифа. И даже в гадании на картах как проявлении народного сознания вы найдёте бурю вдохновения при подобном подходе.
Вернёмся уже под конец к тому, с чего всё началось - к фатализму. Наше европейское с кисточкой - это то, что мы, греки, сами творим свою судьбу. Всё есть результат наших действий. Но единожды сотворив, никому уже не уйти от последствий - вот вам настоящий органический фатум, пусть не такой мистический, но куда более необходимый для выхода из той бездны культурного упадка, куда мы все упали. Насладитесь напоследок эстетикой декаданса, друзья, вволю надышитесь ей, только не задыхайтесь - рано или поздно нам пора хотя бы начать восхождение обратно. К новым мифам по новым мифическим ступенькам и с новыми мифами-поводырями и мифами-попутчиками.

Погрузился в пассеизм. Яркий очень. Как всегда, в сложные периоды жизни человек склонен больше всего думать, анализировать, прогнозировать… Вот вам и причина, почему большинство гениев – великие страдальцы. Ну, конечно, это упрощённый подход к проблеме, но что-то в этом есть. Действительно, большинство умствующих людей весьма несчастно. Здесь можно подойти с двух сторон.
Сторона первая – это подход Шопенгауэра. Он считал, что чем умнее человек, тем больше он страдает. Ведь жизнь – это страдание, а умный человек острее ощущает, тоньше, потому и несчастен. Ницше резко критиковал за подобные мысли Шопенгауэра, обвиняя его в слабости. Иногда в более снисходительной форме, иногда – в агрессивной. А забавно то, что вся биография создателя поэта-романтика Заратустры, доказывает именно идею страдания великих умов. Да, в конечном счёте, и сама по себе философия Ницше не так уж и весела, как он пытался преподать это в дионисийском экстазе. Ведь идея вечного возвращения – это очень грустная по своей сути мысль, освещающая мир уродливым и скучным.
Также в плоскости первого подхода к соотношению ощущения счастья и страдания можно рассмотреть мысль о том, что такое маргинальная интеллигенция. Может ли вообще интеллигент не быть маргиналом? Вряд ли, ведь мыслящий человек всегда будет ясно видеть окружающие его недостатки, мыслить критически. Желая перемен к лучшему, он непременно будет недоволен текущей обстановкой и стремиться к переменам. Таким образом, умного человека всегда будет раздражать окружающая среда, он не будет ей удовлетворён.
Вторая сторона вопроса, который я рассматриваю, состоит в том, что страдающий человек больше мечется внутри. Ведь у него нет стабильности, уверенности в счастливом будущем (крайний случай – это уверенность в несчастном будущем, но горе тем бедолагам, кто настолько опустит руки), так что страдалец будет всё время находиться в возбуждении. Нервное возбуждение заставит его мыслить, рассуждать о жизни, о природе вещей, об этике в широком смысле слова, о способах улучшить положение. Таким образом, человек без ощущения счастья находится в более интеллектуальном настрое.
Всё вышенаписанное не утверждает, что человек непременно должен быть несчастным. Но я уверен, что для ощущения реальности жизни во всех её красках, субъект должен переживать и сложные моменты хоть иногда. Чтоб не расслаблялся на всю жизнь, чтоб подобные состояния контрастировали и подчёркивали ценность человеческого счастья. Как-то так.
Сегодня вечером проявлением пассеизма стало перечитывание некоторых старых записей в ЖЖ. Набрёл на эту и усмехнулся. Будем с интересом жить и наблюдать, что же ещё будет дальше. Потому что для реминисценций когда-нибудь через три года, думаю, мне уже вполне следует писать ещё один «Future». А позже вновь перечитать его в трудную минуту и улыбнуться, пусть грустно, пусть счастливо, но непременно улыбнуться огоньку из прошлых лет.

Продолжаю думать на тему жизни на острие.

То, что я писал про отстранённость ни в коем случае не отрицает борьбу как парадигму развития. Восточная точка зрения для европейца может быть доступна лишь для понимания, но он никогда не сможет принять оную. У нас даже йога - борьба и активное действие. Сделать что-то, чтоб получить результат, - вот наше видение любой восточной практики, хотя сами азиаты представляют себе вещи совершенно иначе. Но европейцам не стоит комплексовать по поводу того, что они всё равно смотрят на мир через свою призму - кто сказал, что призма эта дурна? Не забываем, что именно наша ментальность дала нам все научные прорывы, всех наших великих философов. Да, за это мы платим войнами и революциями, но и это прекрасно. Умудряемся при этом чувствовать себя как лирический персонаж Бодлера:

Это потому, что человек счастлив действовать. Не бездействовать, и говоря о жизни на острие, я не имею в виду бездействие и полное отречение. Даже если мы страдаем от последствий, всё равно деятельность заставляет нас чувствовать себя героями в этом мире. При этом сама борьба не обязана проходить снаружи, ведь мы с не меньшим удовольствием будем воевать и внутри себя с самим собой, с какими-нибудь своими слабостями или пороками (при этом "слабостью" или "пороком" мы назовём что угодно лишь по собственной этической прихоти, лишь бы было, с чем и чем воевать). Так что закалка характера в борьбе не только может проходить в условиях, описанных мной ранее, но и непременно будет там в качестве постоянного атрибута.

Страсть, страсть во всём: в реальном бою, в эмоциональной сфере, в работе или учёбе, в искоренении или сдерживании кусочков себя. Не бывает "бесстрастного норда", бывает лишь недостаточно внимательный наблюдатель, который не сумел отыскать той области, куда "белокурая бестия" направила свою энергию. Наша жизнь - вечная "Mein Kampf" в любом случае, и это замечательно!

Есть в жизни силы, которые остаются неизменными. Так и люди, которые пафосно и многократно говорят о том, что изменились, являются всё теми же. Могут меняться лишь внешние обстоятельства, но стержень останется всё тем же. Личность просто приспосабливается под различные жизненные обстоятельства, это помогает ей выжить. Более сильные приспосабливают жизнь под себя. А ещё можно оставаться собой, находясь немного вовне - это своеобразный дендизм (если говорить о мужском исполнении), игры с жизнью... или даже заигрывания? Главное, в череде событий не терять саму суть, уметь одновременно жить и не терять собственный стержень, свою личность во всём этом. И даже приспосабливаясь чувствовать себя собой внутри, свободно глядеть на себя в зеркало и улыбаться - не фальшиво и наиграно, но по-настоящему наслаждаться этим причудливым взаимодействием тебя как субъекта и жизни как существующей вокруг реальности.
Мне особенно интересны самые грани. Нет, даже не балансы, ведь баланс - это нечто тупое, но сами острые грани. На которых можно находиться и равно ощущать внутреннюю силу (пусть нравственную, если хоть капельку уточнять то, что творится сейчас в моей голове) вкупе с сохранённым спокойствием и одновременно не терять жизнедеятельной страсти. Той страсти, которая сидит в тебе, не погружая в грязь, не толкая к соблазнительному пороку, не делая тебя доступным. Ко всему, что гадко для эстета и совсем омерзительно для сентиментального человека. Не уступать событиям, не искать лёгких путей, но постоянно жить на грани, постоянно хладнокровно стоять по ту сторону, одновременно отдаваясь страсти и стихии. Такая позиция, пожалуй, самая сложная - тем ценнее умение её держать.
Жизнь безумна и жестока, но одновременно интересна. Не поддаваться её толчкам, но и не противиться приятному течению. Это и есть то самое сложное искусство жить в моём понимании.
Вокруг меня - пошлость и порок, а я, пожалуй, впервые словил ту самую грань. Обзор прекрасный, но качает очень сильно. Срываться в планы не входит, в порывы тоже.
Я знаю, что много раз писал о своём возвращении сюда, но редко всё получалось так, как было написано. Так что новых обещаний не даю, но есть вероятность, что эти мысли о жизни как об утончённом театральном БДСМ будут продолжены. Хотя в определённом ракурсе и это тоже неважно.

Эти странные профили, которые появляются бог весть откуда, добавляют тебя в друзья вместе с ещё парой сотен пользователей по принципу какого-то сакрального случая или чёрт его знает чего. А в журнале у них около полусотни сделанных ранее записей под замком, сделанных в художественном автобиографическом стиле. Пару лет назад такого не было. Как только я полгода назад решил начать регулярно читать свою ленту, они стали появляться и добавлять меня в друзья. Что это за странный оголтелый спам? Для чего он?

Рано или поздно, но это могло случиться. Именно могло, а не должно было, потому что гарантий никаких давать я не мог. Смысл в том, что я снова здесь. Очень многое изменилось за то время, что меня не было в ЖЖ, но я не считаю нужным создавать новый журнал, как это, возможно, сделал бы кто-нибудь другой. И причина не только в том, что я - все тот же Денис Салтыков, но и в несколько ином...

Список друзей и сообществ я обрезал. Я не буду искать в ЖЖ юмора или праздных развлечений. В конце концов можно и добавить все это позже, если возникнет потребность. Теперь немного вводного. Отныне журнал будет вестись (постольку, поскольку у меня будет необходимость его вести) в открытом режиме. При желании буду выкладывать даже фотографии (что является нововведением для сего журнала), но засорять это место постами, наподобие абсолютно биографического шлака, я по-прежнему не собираюсь. Все старые записи я не удаляю, а оставляю в закрытом режиме, теперь они будут представлять собой нечто, наподобие музейного экспоната.

Итак, что побудило меня вернуться. Вспомню, что я перестал писать сюда давно из-за того, что счел свою жизнь наполненной и без ведения блога в виртуальном пространстве, так оно и было. Но последнее время я не мог избавиться от ностальгического чувства по "былым временам", что весьма меня удивило. Ведь те изменения вкусов или взглядов, которые во мне произошли, никак не форсировались, но, напротив, были вполне естественными. Задумавшись, я понял, что мне не хватает старых разговоров за чаем на всяческие околоумные темы. Это может быть как обсуждение чего-то из области абстрактных "умных" тем, так и квазифилософским трепом в лучших традициях "Бульварного Чтива". Все это было у меня раньше, но последнее время как-то ушло из моей жизни, уступив место другому времяпрепровождению. Не желая обрезать свою жизнь, я, оставаясь на новом витке вкусового и мировоззренческого развития, возвращаюсь к каким-то вещам из "преданий старины глубокой". В частности, во мне ощутимо рвется наружу графоманская тяга к написанию... кхм, к написанию, к обсуждению чего-то, что мне интересно. Скорее всего, неких абстрактных вещей, преимущественно гуманитарного характера, имеющих статус "маловероятных событий", выражаясь языком соционики. Я призываю всех, кому все еще интересны мои мысли, общение со мной (даже тех, кто меня уже два года, как позабыл), вновь обратить внимание на то, что часто или редко будет здесь появляться. Также я буду рад новым людям, которым мой журнал покажется интересным. Это шаг 1 - возврат к письменному изложению моих мыслей.

Шаг 2 уже более практический и не имеет прямой связи с моим возвращение на ЖЖ. Я хочу хоть изредка, но по мере возможностей вновь видеться с теми, с кем не виделся уже весьма давно. Вспоминаются былые посиделки в "Акве", в гостях у Димы Гмея или Бори Бобстера, а также всяческие погулянки. Пусть хоть изредка надо это дело повторять. По мере возможностей. Эти разговоры приносили удовольствие, надеюсь, не одному мне.

Ну все, на этом хватит лирики и сантиментов! Я снова здесь, прошу любить и жаловать. Кто здесь все еще есть, откликнитесь и, пусть виртуально, жмите руку!